ТУЛЬСКИЙ КОЛОКОЛ

Официальная страничка О.М. Сенина

А.С. Пушкин

Неисчерпаемая емкость евангельской притчи о блудном сыне, утешительную сокровенность которой многие из нас узнали по собственному опыту во многом приложима к судьбе нашего национального гения А.С. Пушкин (1799— 1837 гг.).

Данный ему свыше редкий и чарующий поэтический дар в годы своей молодости он обращал к темам не всегда достойным. Пылкая чуткость к земной, плотской прелести мира не позволяла ему провидеть за ней очертания питающих ее духовных сущностей, которые менее всего зримы в эту пору человеческого возраста.

Трудно чем-то другим объяснить школярские богохульные дерзости молодого Пушкина. Они же стали причиной его ссылки и последующих житейских стеснений.

Сам поэт с удивительной образностью и лаконизмом выразил бессилие человека без Христовой благодати противостоять неотразимому искушению греха.

Напрасно я бегу к Сионским высотам,

Грех алчный гонится за мною по пятам...

Так, ноздри пыльные уткнув в песок сыпучий,

Голодный лев следит оленя бег пахучий.

1836 г.

Но Господь милостиво уберег дар его от служения лукавому духу богоотвержения, увлекшему немало больших поэтов как в Европе, так и в России. Позднее, познав, каким спасительным якорем является вера для мятежного суетного человека, он писал: "Стократ блажен, кто предан вере..." Врачующая сила времени, внутреннее предрасположение к правде сделали зрелого Пушкина великим поэтом, неподражаемым создателем полнокровных художественных произведений, возвестивших Европе о самобытной русской литературе, ставшей отражением духовных исканий нации.

Несомненно, его блистательное поэтическое вдохновение было питаемо из источника вечной красоты, добра и любви, которым был и остается наш Господь.

ПРОРОК

Духовной жаждою томим,

В пустыне мрачной я влачился,

И шестикрылый серафим

На перепутье мне явился.

 

Перстами легкими, как, сон,

Моих зениц коснулся он.

Отверзлись вещие зеницы,

Как у испуганной орлицы,

 

Моих ушей коснулся он, —

И их наполнил шум и звон:

И внял неба содроганье.

И горний ангелов полет,

 

И гад морских подводный ход,

И дольней, лозы прозябанье.

И он к устам моим приник

И вырвал грешный мой язык,

 

И празднословный, и лукавый,

И жало мудрыя змеи

В уста замершие мои

Вложил десницею кровавой.

 

И он мне грудь рассек, мечом

И сердце трепетное вынул,

И угль, пылающий, огнем,

Во грудь отверстую водвинул.

 

Как труп, в пустыне я лежал,

И Бога глаз ко мне воззвал:    

 "Восстань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею Моей,

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей".

1826 г.

Гению Пушкина были одинаково доступны дремотные толщи веков и живая современность, простодушный, умиляющий его тип русского человека и ясно зримые им характеры людей иных племен и народов.

Перо его запечатлело для нас не только умиротворяющие, ставшие хрестоматийными виды русской природы, но и вероломство человеческих страстей. Соотечественники Пушкина должны быть благодарны ему за то, что в простых людях из народа он увидел и любовно запечатлел черту всесострадающей отзывчивости, долготерпения и любви, которые от века составляли украшение лучшей части русского народа.

Своим обаянием и притягательностью люди обязаны тому благодатному отсвету доброты, смирения и всеотзывчивости, которые и составляют духовное средоточение всякой красоты. Она оказывает свое очищающее, гармонирующее действие на всех без исключения. Как хорошо сказал об этом Пушкин в своем "Ангеле":

АНГЕЛ

 

В дверях Эдема ангел нежный

Главой поникшею сиял,

А демон мрачный и мятежный

Над адской бездною летал.

 

Дух отрицанья, дух сомненья,

На духа чистого взирал

И жар невольный умиленья

Впервые смутно познавал.

 

"Прости, — он рек, — тебя я видел,

И ты не даром мне сиял :

Не все я в небе ненавидел,

Не все я в мире презирал".

Поэт, наделенный способностью видеть и восторгаться созидающие действием всякой духовной красоты, болезненно отзывался на дух казенщины, сусального благочестия, которого он не мог не видеть в жизни современной ему церкви.

МИРСКАЯ ВЛАСТЬ

Когда великое свершалось торжество,

И в муках на кресте кончалось Божество,

Тогда по сторонам животворяща древа

Мария-грешница и Пресвятая Дева

 

Стояли две жены,

В неизмеримую печаль погружены.

Но у подножия теперь Креста Честного,

Как будто у крыльца правителя градского,

 

Мы зрим — поставлены на месте жен святых

В ружье и кивере два грозных часовых.

К чему, скажите мне, хранительная стража?

Или распятие — казенная поклажа,

 

И вы боитеся воров или мышей?

Иль мните важности придать Царю Царей?

Иль покровительством спасаете могучим

Владыку, тернием венчанного колючим,

 

Христа, придавшего послушно плоть

Свою Бичам мучителей, гвоздям и копию?

Иль опасаетесь, что б чернь не оскорбила

Того, чья казнь весь род Адамов искупила

 

И, чтоб не потеснить гуляющих господ,

Пускать не ведено сюда простой народ?

1836 г.

Последние годы жизни Пушкина, 30-е годы, были богаты поэтическими шедеврами; среди них особенно привлекают стихи, говорящие о возраставшем в духовно-неустроенной душе поэта стремлении к религиозному утешению. Трагичная смерть поэта лишила нас возможности видеть полноту его религиозного просветления, но светлые блики земных вдохновений, исходящие от пушкинских строк, близки сердцу всякого, способного видеть и утешаться красотой.