ТУЛЬСКИЙ КОЛОКОЛ

Официальная страничка О.М. Сенина

Инфанта

Анастасии Романовой посвящается

Опять мой флюгер повернул на север,

Где Ладога синеется в лесах,

Где ленинградских улиц серый веер

Скрывает прошлого дела и словеса.

 

Знамен суворовских обтрепанные канты,

Салонов утопический бальзам

Соседствуют там с тоненькой инфантой,

Чей детский лик стоит в моих глазах.

 

Ее с утра рисуют гобелены

То грустной, то восторженно-парящей,

Пред ней пажей склоняются колена

И ловят губы шелк ее летящий.

 

Перед дворцом — Невы свинцовой воды,

По залам — изразцовый жар голландок,

За Петропавловкой — кровавые разводы

И гул глухой проснувшегося ада.

 

Княжна, инфанта, мотылек дворцовый,

Не замирай, не прерывай круженья,

Шали, печалься, куксись, пританцовывай

И избежи холопьего глумленья!

 

Но всем Васильостровским линиям

Не зачеркнуть той жуткой были.

Ты пребываешь самой дивной лилией,

Что по Фонтанке жертвенно проплыли.

Год тому назад вдруг стали отказывать голосовые связки. Как-то пытался лечить их, но ничего непомогло,— даже после нескольких минут разговора ощущалось голосовое утомление. Когда обратился к врачу, услышал жутковатое: «У Вас на правой голосовой связи опухоль, будем надеяться, что доброкачественная. К сожалению, лечению фиброма не поддается, советую Вам оперироваться и не затягивать с этим делом...»

С этой минуты, поразившей непреходящим испугом, начался какой-то совсем иной отсчет моего времени. То неизбежное, но и нереальное в своей отдаленности, теперь вдруг объявилось устрашающим убыванием времени жизни моей на этом белом свете. И вместе с ознобным ощущением школярской неготовности умереть, одновременно с заставшей врасплох вестью о роковой неизбежности скорого конца, запахом ночи и снега обдавала разгоряченное лицо многократно умножена радость бытия.

+ + +    

Обрывается линия жизни -

Той единственной, богоданной,

Так впервые и так неожиданно,

Как потемочный проблеск кинжальный.

 

И становится все вертикальней

В цепенеющем, жутком крене

Недопитая в чаше хрустальной

Слезно - сладкая влага мгновений.

 

За окном - февраля бушеванье

В ореоле жемчужных метелей

Зубы стиснутым очарованьем

Поднимает со смертной постели.

 

Но часы уготованных сроков

Бьют загадочно и вразнобой;

И невыученным уроком

Предваряется вечный покой.

В зэковской жизни, помимо всех тягот заключения, самым страшным, безнадежно непреодолимым было чувство неотвратимости уготованного приговором cрока. Сейчас невозможно выразить ту душевную жуть,  которая подступала всякий раз после сигнала подъема, когда обыденно, обреченно и тягостно в осенние сутемки или летнюю рассветную явь душила мысль: «И так будет всякий раз еще четыре тысячи утр!»

Когда все это неизъяснимое для других инобытие осталось позади, уже на воле стали беспокоить и тяготить душу навязчивые и жуткие лагерные сны. В их неотразимой яви снова и снова я должен был начинать свой семилетний срок с сознанием его роковой неотвратимости. И вот однажды в полуночной изматывающей одноликости снов вдруг пришло совершенно чуждое мне по жизни, но прожигающее душу, видение.

+ + +

Опять во сне мерещится облава,

Опять мне жутко, я вжимаюсь в стену.

Мне ходу нет ни прямо, ни направо, -

Рывком на левой я вскрываю вену...

 

Стена шатнулась, спину отпуская,

В глазах крестами огненными метит.

Я в темный погреб тихо оползаю,

И мама милая фонариком мне светит.

 

Закрыто дело - я за все ответил!

А то, что будет, пусть придет с повинной

К той женщине, чей льноволосый пепел

Усыпал путь мне в райскую долину.